Неточные совпадения
Она вверилась мне снова с прежней беспечностью, — я ее не обману: она единственная
женщина в
мире, которую я не в силах был бы обмануть.
— Ты прекраснее всего в
мире, ты первая
женщина, ты… ты…
— Нет, не оставлю! Ты меня не хотел знать, ты неблагодарный! Я пристроил тебя здесь, нашел женщину-клад. Покой, удобство всякое — все доставил тебе, облагодетельствовал кругом, а ты и рыло отворотил. Благодетеля нашел: немца! На аренду имение взял; вот погоди: он тебя облупит, еще акций надает. Уж пустит по
миру, помяни мое слово! Дурак, говорю тебе, да мало дурак, еще и скот вдобавок, неблагодарный!
— Ольга!.. Вы… лучше всех
женщин, вы первая
женщина в
мире! — сказал он в восторге и, не помня себя, простер руки, наклонился к ней.
Пан усмехнулся: «Спасения
Я уж не чаю давно,
В
мире я чту только
женщину,
Золото, честь и вино.
«Вот, Клим, я в городе, который считается самым удивительным и веселым во всем
мире. Да, он — удивительный. Красивый, величественный, веселый, — сказано о нем. Но мне тяжело. Когда весело жить — не делают пакостей. Только здесь понимаешь, до чего гнусно, когда из людей делают игрушки. Вчера мне показывали «Фоли-Бержер», это так же обязательно видеть, как могилу Наполеона. Это — венец веселья. Множество удивительно одетых и совершенно раздетых
женщин, которые играют, которыми играют и…»
Женщину воспитали столь искусно, что она подает вам себя даже как бы музыкально, а овощи у них лучшие в
мире, это всеми признано.
— Делай! — сказал он дьякону. Но о том, почему русские — самый одинокий народ в
мире, — забыл сказать, и никто не спросил его об этом. Все трое внимательно следили за дьяконом, который, засучив рукава, обнажил не очень чистую рубаху и странно белую, гладкую, как у
женщины, кожу рук. Он смешал в четырех чайных стаканах портер, коньяк, шампанское, посыпал мутно-пенную влагу перцем и предложил...
— Я не умею говорить об этом, но — надо. О великодушии, о милосердии к
женщине, наконец! Да! О милосердии. Это — самое одинокое существо в
мире —
женщина, мать. За что? Одинока до безумия. Я не о себе только, нет…
Редко слышал он возгласы восторга, а если они раздавались, то чаще всего из уст
женщин пред витринами текстильщиков и посудников, парфюмеров, ювелиров и меховщиков. Впрочем, можно было думать, что большинство людей немело от обилия впечатлений. Но иногда Климу казалось, что только похвалы
женщин звучат искренней радостью, а в суждениях мужчин неудачно скрыта зависть. Он даже подумал, что, быть может, Макаров прав:
женщина лучше мужчины понимает, что все в
мире — для нее.
— Да, — тут многое от церкви, по вопросу об отношении полов все вообще мужчины мыслят более или менее церковно. Автор — умный враг и — прав, когда он говорит о «не тяжелом, но губительном господстве
женщины». Я думаю, у нас он первый так решительно и верно указал, что
женщина бессознательно чувствует свое господство, свое центральное место в
мире. Но сказать, что именно она является первопричиной и возбудителем культуры, он, конечно, не мог.
Нехлюдов знал Масленникова еще давно по полку. Масленников был тогда казначеем полка. Это был добродушнейший, исполнительнейший офицер, ничего не знавший и не хотевший знать в
мире, кроме полка и царской фамилии. Теперь Нехлюдов застал его администратором, заменившим полк губернией и губернским правлением. Он был женат на богатой и бойкой
женщине, которая и заставила его перейти из военной в статскую службу.
Она примирительно смотрела на весь
мир. Она стояла на своем пьедестале, но не белой, мраморной статуей, а живою, неотразимо пленительной
женщиной, как то поэтическое видение, которое снилось ему однажды, когда он, под обаянием красоты Софьи, шел к себе домой и видел женщину-статую, сначала холодную, непробужденную, потом видел ее преображение из статуи в живое существо, около которого заиграла и заструилась жизнь, зазеленели деревья, заблистали цветы, разлилась теплота…
Она теперь только поняла эту усилившуюся к ней, после признания, нежность и ласки бабушки. Да, бабушка взяла ее неудобоносимое горе на свои старые плечи, стерла своей виной ее вину и не сочла последнюю за «потерю чести». Потеря чести! Эта справедливая, мудрая, нежнейшая
женщина в
мире, всех любящая, исполняющая так свято все свои обязанности, никого никогда не обидевшая, никого не обманувшая, всю жизнь отдавшая другим, — эта всеми чтимая
женщина «пала, потеряла честь»!
— Как первую
женщину в целом
мире! Если б я смел мечтать, что вы хоть отчасти разделяете это чувство… нет, это много, я не стою… если одобряете его, как я надеялся… если не любите другого, то… будьте моей лесной царицей, моей женой, — и на земле не будет никого счастливее меня!.. Вот что хотел я сказать — и долго не смел! Хотел отложить это до ваших именин, но не выдержал и приехал, чтобы сегодня в семейный праздник, в день рождения вашей сестры…
И только верующая душа несет горе так, как несла его эта
женщина — и одни
женщины так выносят его!» «В женской половине человеческого рода, — думалось ему, — заключены великие силы, ворочающие
миром.
— Ничего, бабушка. Я даже забывал, есть ли оно, нет ли. А если припоминал, так вот эти самые комнаты, потому что в них живет единственная
женщина в
мире, которая любит меня и которую я люблю… Зато только ее одну и больше никого… Да вот теперь полюблю сестер, — весело оборотился он, взяв руку Марфеньки и целуя ее, — все полюблю здесь — до последнего котенка!
Женщины того
мира казались ему особой породой. Как пар и машины заменили живую силу рук, так там целая механика жизни и страстей заменила природную жизнь и страсти. Этот
мир — без привязанностей, без детей, без колыбелей, без братьев и сестер, без мужей и без жен, а только с мужчинами и
женщинами.
И вот она, эта живая
женщина, перед ним! В глазах его совершилось пробуждение Веры, его статуи, от девического сна. Лед и огонь холодили и жгли его грудь, он надрывался от мук и — все не мог оторвать глаз от этого неотступного образа красоты, сияющего гордостью, смотрящего с любовью на весь
мир и с дружеской улыбкой протягивающего руку и ему…
— Чем и как живет эта
женщина! Если не гложет ее мука, если не волнуют надежды, не терзают заботы, — если она в самом деле «выше
мира и страстей», отчего она не скучает, не томится жизнью… как скучаю и томлюсь я? Любопытно узнать!
Выступающее над разными личинами женоненавистничество хочет совершенно извергнуть
женщину из
мира, как создание Люцифера, дочь Лилит.
И радость этой встречи при рождении, когда мгновенно загорается чувство матери и отца, не имеет на человеческом языке достойных слов, но так говорится о ней в Вечной Книге, в прощальной беседе Спасителя: «
Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел час ее; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в
мир» (Ио. 16:21).
Обязанность соединять мужчин и
женщин не доверяется никакой другой небесной главе, Сам Святой Благословенный делает это, ибо Он один умеет делать это надлежащим образом» — Zohar, I, 85b (I. de Pauly, I, 493) — «Равви Авва говорит: счастлива судьба праведных, души которых окружают святого Царя прежде своего схождения в этот низший
мир.
Бедные матери, скрывающие, как позор, следы любви, как грубо и безжалостно гонит их
мир и гонит в то время, когда
женщине так нужен покой и привет, дико отравляя ей те незаменимые минуты полноты, в которые жизнь, слабея, склоняется под избытком счастия…
Мы вообще знаем Европу школьно, литературно, то есть мы не знаем ее, а судим à livre ouvert, [Здесь: с первого взгляда (фр.).] по книжкам и картинкам, так, как дети судят по «Orbis pictus» о настоящем
мире, воображая, что все
женщины на Сандвичевых островах держат руки над головой с какими-то бубнами и что где есть голый негр, там непременно, в пяти шагах от него, стоит лев с растрепанной гривой или тигр с злыми глазами.
Внутренний
мир ее разрушен, ее уверили, что ее сын — сын божий, что она — богородица; она смотрит с какой-то нервной восторженностью, с магнетическим ясновидением, она будто говорит: «Возьмите его, он не мой». Но в то же время прижимает его к себе так, что если б можно, она убежала бы с ним куда-нибудь вдаль и стала бы просто ласкать, кормить грудью не спасителя
мира, а своего сына. И все это оттого, что она женщина-мать и вовсе не сестра всем Изидам, Реям и прочим богам женского пола.
Много раз в моей жизни у меня бывала странная переписка с людьми, главным образом с
женщинами, часто с такими, которых я так никогда и не встретил. В парижский период мне в течение десяти лет писала одна фантастическая
женщина, настоящего имени которой я так и не узнал и которую встречал всего раза три. Это была
женщина очень умная, талантливая и оригинальная, но близкая к безумию. Другая переписка из-за границы приняла тяжелый характер. Это особый
мир общения.
— Варваре-то улыбнулся бы радостью какой! Чем она тебя прогневала, чем грешней других? Что это:
женщина молодая, здоровая, а в печали живет. И вспомяни, господи, Григорья, — глаза-то у него всё хуже. Ослепнет, — по
миру пойдет, нехорошо! Всю свою силу он на дедушку истратил, а дедушка разве поможет… О господи, господи…
Но явилась помощь, — в школу неожиданно приехал епископ Хрисанф [Епископ Хрисанф — автор известного трехтомного труда — «Религии древнего
мира», статьи — «Египетский метампсихоз», а также публицистической статьи — «О браке и
женщине». Эта статья, в юности прочитанная мною, произвела на меня сильное впечатление. Кажется, я неверно привел титул ее. Напечатана в каком-то богословском журнале семидесятых годов. (Комментарий М. Горького.)], похожий на колдуна и, помнится, горбатый.
Если бы дело шло о сравнениях, я сравнил бы влияние
женщины с той скрытой теплотой, которая, по учению физики, спаивает малейшие атомы материи и двигает
мирами…
Ей-богу, я хотел бы на несколько дней сделаться лошадью, растением или рыбой или побыть
женщиной и испытать роды; я бы хотел пожить внутренней жизнью и посмотреть на
мир глазами каждого человека, которого встречаю.
Реже и реже восставали в ее памяти образы когда-то дорогих ей людей, и в сердце много и горячо любившей
женщины воцарился наконец тихий
мир и вожделенный покой.
В Вене, кроме того чисто головного флирта, который завязался у меня с Агнессой П., я не имел ничего, кроме самых случайных встреч в
мире доступных венских
женщин.
И он был типичный москвич, но из другого
мира — барски-интеллигентного, одевался франтовато, жил холостяком в квартире с изящной обстановкой, любил поговорить о литературе (и сам к этому времени стал пробовать себя как сценический автор), покучивал, но не так, как бытовики, имел когда-то большой успех у
женщин.
— Зачем, зачем вы, доктор, не сказали?! — твердила
женщина, плача и захлебываясь, безумно стуча себе кулаком по бедру. — Ведь мне теперь по
миру идти, злодей меня на улицу выгонит!
А то на скачки: женщина-жокей, первая в
мире и никем не победимая.
Ее пленяли и Гретхен, и пушкинская Татьяна, и мать Гракхов, и та
женщина, кормящая своею грудью отца, для которой она могла служить едва ли не лучшей натурщицей в целом
мире.
Вот отчего эта задумчивость и грусть без причины, этот сумрачный взгляд на жизнь у многих
женщин; вот отчего стройный, мудро созданный и совершающийся по непреложным законам порядок людского существования кажется им тяжкою цепью; вот, одним словом, отчего пугает их действительность, заставляя строить
мир, подобный
миру фата-морганы.
Что бы
женщина ни сделала с тобой, изменила, охладела, поступила, как говорят в стихах, коварно, — вини природу, предавайся, пожалуй, по этому случаю философским размышлениям, брани
мир, жизнь, что хочешь, но никогда не посягай на личность
женщины ни словом, ни делом.
—
Женщины… c'est interessant!.. — передразнил его Владимир. — Не
женщины, а одна
женщина, но такая, которая стоит всех, не только петербургских, но
женщин всего
мира.
Никогда ни одна
женщина в
мире не отличалась такою беззаветной преданностью к любимому человеку, как я.
И сокровенная мечта сразу станет явью, и он будет смотреть на них, брать их за руки, слушать их нежный смех и пение, и это будет непонятным, но радостным утешением в той страстной жажде, с которой он стремился к одной
женщине в
мире, к ней, к Шурочке!
Женщина есть душа
мира и душа земли, рождающая и укрывающая в своем лоне.
Женщина в потенции есть мать не только относительно отдельных существ, но и относительно всей природы, всего
мира, падшего и беспомощного в своем падении.
Это особенно видно в истерических
женщинах, которые всегда живут в фантасмагорическом
мире и метафизически лживы.
Вечный трагизм семьи в том, что мужчина и
женщина представляют разные
миры, и цели их никогда не совпадают.
Женщина-мать не только рождает живые существа, она может и не рождать живых существ, она также излучает благую, теплую энергию, окутывает ею живые существа, беспомощные, зябнущие, выброшенные в страшный, чуждый
мир.
Власть
женщины с ее любовью к богатству и роскоши в современном буржуазном
мире создается этой похотью.
Буржуазная
женщина, во имя которой буржуа создает фиктивный
мир роскоши и совершает преступления, напоминает куклу, это искусственное существо.
Они так страстно следят за этою шелковою зыбью, так жадно хотят проникнуть тайну, которая за нею скрывается, так обаятельно льстят, что бедная
женщина, незаметно для самой себя, petit a petit, [мало-помалу (франц.)] погружается в этот чарующий
мир, где все мягко, душисто, уютно, тепло…